frenchboots (frenchboots) wrote in mcm_arch,
frenchboots
frenchboots
mcm_arch

Новая жизнь

            Если говорить кратко: новая жизнь заброшенных заводов, вот что меня интересует. Новая жизнь (она же - конверсия) ко всем заводам приходит по-разному: что-то переоборудывают под арт-площадки, что-то пытаются модернизировать, что-то сносят, и, подобно птице Феникс, на старом месте возникает новое здание.

            Сразу скажу, что всем благодарна маме, папе и журналу "Проект Россия" №40 за 2006 год.

Огромные пространства с высоченными потолками, красные кирпичные стены, бетонные полы, стальные оконные рамы, гигантские раздвижные двери, стены, испещрённые невразумительными надписями и знаками, остовы механизмов, вездесущие трубы, - всё это эстетика заброшенного промышленного здания. Этот феномен впервые возник в Нью-Йорке в 60-е годы и сразу стал ассоциироваться с андеграундом: со всем антибуржуазным, маргинальным, критическим, направленным против истеблишмента.  Подобно панк-рокерам, которые доказали, что можно быть музыкантом, не умея ни на чём играть, сквоттеры, заселявшие опустевшие фабрики, продемонстрировали возможность полноценной жизни не только в квартире со всеми удобствами. Жить можно где угодно.





Такие помещения стали называться лофтами, от англ. loft – чердак. Идея использования заброшенных мануфактур под жилье и рабочие помещения возникла уже в шестидесятых годах в фабричном районе Манхэттена. Тогда цены на землю в центре города поползли вверх, — промышленные предприятия стали выводить на окраины. Освободившиеся площади охотно занимают люди искусства, привлеченные как функциональными характеристиками жилья (высокие потолки, хорошее освещение), так и низкими, по сравнению с обычными квартирами, арендными ставками.

Вскоре за оригинальным жильем окончательно закрепился статус элитного. Снимать большие площади в историческом центре города, в зданиях уже близких к тому, чтобы за давностью лет получить статус памятника архитектуры, молодым художникам оказалось не по карману. Их место заняли успешные адвокаты и финансисты.

Тот факт, что здание было спроектировано и использовалось по другому назначению, делает его более ценным (аутентичным) по сравнению с только что выстроенным жильём. Старый дом обладает свойством objet trouve – его апроприация и переиспользование превращает оригинальный замысел здания в бессознательный и произвольный акт, почти стихийное явление. Новый житель не просто заселяется в заранее придуманное пространство, удовлетворяющее его потребностям, он отвечает на вызов пространства, адаптируя его для себя: пространство, таким образом, становится средством самоиндентификации.

В отношении постсоветского общества к архитектурному наследию есть что-то парадоксальное. Несмотря на то что в обществе жива ностальгия по прошлому, старые здания нещадно сносятся – так что эта ностальгия весьма избирательна. Сочувственное восприятие эстетики заброшенных индустриальных комплексов в России практически отсутствует. Здесь вам на Запад, где уважительное отношение к культурной ценности таких объектов граничит с фетишизмом. Можно предположить, что причина этого кроется в том, что изменения, произошедшие в России в 90-х годах, были сродни буржуазной революции, тогда как на Западе апроприация постиндустриального наследия культурой андеграунда была по сути антибуржуазным явлением. Ещё более важным является тот факт, что возможность наделить здание исторической ценностью зависит от ответа на вопрос, готово ли общество музеефицировать прежнюю функцию здания. В Западной Европе процесс деиндустриализации начался в 70-е годы, а в 80-е заводы и фабрики исчезли из городского цетра и стали историческим явлением, по крайней мере, для горожан среднего класса. В России же период индустриализации, искусственно пролонгированный советской системой, закончился лишь двадцать лет назад, а это, по всей вероятности, слишком недавнее прошлое для каких-либо романтическо-ностальгических чувств.

Советский Союз, приоритетом идеологической системы которого являлось производство, был теснейшим образом связан с эпохой индустриализации. И неудивительно, что конец советской идеологии совпал с её концом. Россия представляется эдакой большой простаивающей фабрикой: народ перестал что-либо производить и занялся в её пространстве бизнесом, торговлей и «дизайном». Это значит, что фонд застройки советского времени (то есть 95% всей застройки в России) обрёл аутентичность objet trouve, сопоставимую с аутентичностью старой фабрики на Манхэттене 70-х.

Деятели российского культурного авангарда осознали это уже давно: «Сталкер» и «Ностальгия» Тарковского, соцарт 80-90-х и работы «бумажных»  архитекторов со всей очевидностью демонстрируют причастность к этой аутентичности. Неслучайно они особо ценились на Западе: привлекательность России для Запада напрямую связана с любовью Запада к заброшенным индустриальным комплексам.

В то же время этот исторический слой мог бы сыграть важную роль в процессе самоиндентификации российской архитектуры и градостроительства. Эквивалентом «спортивного» интереса сквоттера к промышленной архитектуре может стать профессиональный интерес архитекторов и градостроителей к освоению бывших промзон. Стирание исторических следов путём сноса лишит российский город такой возможности. 



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments